Днепр в октябре 1854 года бурлил. Десятки лодок сновали на переправе между Херсоном и Алешками. Шла война. Англо-французская армия захватила Балаклаву, гремели бои за Севастополь. Со всей России в Крым ехали военные и добровольцы, возмущенные подлостью европейских держав. С полуострова через степи Тавриды вывозили раненых. Мирные жители, спасаясь от войны, спешили пересечь Днепр.
На одной из лодок сидел невысокий сухощавый артиллерист в темно-лазоревом мундире, застегнутом на все пуговицы. У него было некрасивое лицо с глубоко запавшими глазами и широким, будто приплюснутым, носом. Держался он холодно и даже надменно. В столичных журналах его уже знали как автора трогательной повести «Детство», но здесь, на поросших камышом берегах Днепра, не слышали имени Льва Толстого и обращались к нему деловито: «Господин подпоручик».
О том, как писатель ехал на войну через Херсонскую губернию, — в материале агентства.
«Что я такое?»
В начале Крымской войны артиллериста Толстого перевели в Дунайскую армию, расквартированную в Бухаресте. Туда он прибыл в звании прапорщика — самом нижнем офицерском чине, полученном им после двух с половиной лет службы на Кавказе. К Георгиевскому кресту, который он рассчитывал получить за проведенные там годы, его не представили.
Начало этой войны тоже не дало шанса отличиться в ратном деле. Осада турецкой Силистрии так и не состоялась: в конце июня командование Дунайской армии отменило штурм крепости за час до начала сражения — правительство в Петербурге опасалось, что ее взятие приведет к вступлению в войну Австрии. Начался вывод русских войск из Молдавии и Валахии. И Толстому не довелось поучаствовать в боях на Балканах.
Ему скоро исполнится 26 лет. У него нет капитала, нет большой литературной и тем более воинской славы. Толстой холост, у него нет детей. В один из летних вечеров того года он пишет в дневнике: «Что я такое? Один из четырех сыновей отставного подполковника… не получивший ни светского, ни ученого образования… Без большого состояния, без всякого общественного положения… Без цели и наслаждения проведший лучшие годы своей жизни, наконец, изгнавший себя на Кавказ, чтоб бежать от долгов и, главное, привычек, а оттуда… перешедший в Дунайскую армию 26 лет, прапорщиком, почти без средств».
Он непрерывно казнит себя, называет «почти невеждой», пишет о нерешительности, непостоянстве, ленности и тщеславии. Примириться с собой помог «патриотический порыв», впервые охвативший Толстого. «Люди, которые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не забудут своей жертвы. Они с большим достоинством и гордостью будут принимать участие в делах общественных, а энтузиазм, возбужденный войной, оставит навсегда в них характер самопожертвования и благородства», — писал он, прибыв из Румынии в Одессу.
Череда поражений русской армии на Балканах злила Толстого, который считал, что командование подвержено двум недостаткам — «самоуверенности и изнеженности». Его угнетали рассказы о жестокости турок на захваченных ими землях и о коварстве Англии и Франции, которые вступили в войну на стороне противника. Появление в Крыму, близ Евпатории, англо-франко-турецких войск возмутило писателя.
«Высадка около Севастополя мучит меня», — пометил он в дневнике и подал рапорт командованию на перевод в Крым. Ему отказали, но гибель в Севастополе его армейского товарища, штабс-капитана Иосифа Комстадиуса, заставила Толстого настойчивее добиваться своего, и в начале октября ему, теперь уже подпоручику, дозволили выехать из Одессы.
Разговоры о войне
Судя по дневнику, Толстой прибыл в Николаев в первые дни октября. Он, немедля, нашел ямщика и на тройке лошадей направился в Херсон по почтовому тракту. Прибыв на место, подпоручик, также не задерживаясь, нанял лодку, чтобы переправиться в Алешки.
В пути лоцманы травили ужасные байки. Например, как один офицер за малую провинность убил подчиненного. Или, как в другой раз солдат, испугавшись, что на два дня опоздает к месту службы, покончил с собой, и тело самоубийцы оставили на берегу. «Теперь лодочники пугают друг друга, проезжая речкой мимо того места, где брошен солдат. „Какой роты?“ — кричат они», — записал Толстой.
Сойдя на берег, Лев Николаевич увидел в окрестностях Алешек вереницу французских и английских военнопленных. Через Тавриду их направляли в города Центральной России — Рязань, Воронеж, Калугу, Тамбов.
«Не успел разговориться с ними. Но один вид и походка этих людей почему-то внушили в меня грустное убеждение, что они гораздо выше стоят нашего войска, — фиксировал Толстой, но тут же одергивал себя. — Впрочем, для сравнения у меня были фурштаты (как правило, старые и больные солдаты, сопровождавшие обоз)».
Встретил он в пути и раненых из русской армии. «Славный народ — жалеют начальство и говорят, что они несколько раз ходили на приступ, но не могли удержаться, потому что обходил левый фланок (т.е. фланг). Они рады придраться к одному непонятному, следовательно для них многозначительному, слову, чтобы им объяснить неудачу. Им слишком бы грустно было верить в измену», — заключал он.
Толстого беспокоили слухи, которые сопровождают, кажется, любую войну. Например, разговоры об изменниках в командовании, без вредительства которых русская армия, безусловно, одолела противника. А больше всего волновали сообщения, что Севастополь оставлен. Неужели он пропустил и это сражение?
Но на этот раз военная удача сопутствовала тщеславному офицеру. 7 ноября он прибыл в Севастополь. «Все слухи, мучившие меня дорогой, оказались враньем… Все укрепления наши видел издали и некоторые вблизи», — писал он.
Он пребывал в восторге от осознания, что оказался в том месте, где решается судьба России. «Дух в войсках, — писал он брату Сергею Николаевичу, — свыше всякого описания. Во времена Древней Греции не было столько геройства. Корнилов, объезжая войска, вместо „Здорово, ребята!“ говорил: „Нужно умирать, ребята, умрете?“, и войска кричали: „Умрем, ваше превосходительство! Ура!“».
Взять город, по его мнению, невозможно. Более того, в первые дни пребывания там Толстой верил в скорое отступление неприятеля. Но этого не случилось: оборона Севастополя продлилась 349 дней. Только в августе 1855 года русская армия оставила развалины города, который к тому времени стал символом ее стойкости. Важную роль в прославлении мужества севастопольцев сыграл и Лев Толстой, чьи очерки из осажденного города «с жадностью читала вся Россия».
Вопросы без ответов
Толстой оставался в Севастополе до последнего дня. 28 августа 1855 года, когда город уже лежал в руинах, он отмечал 27-летие. «Я плакал, когда увидел город, объятый пламенем, и французские знамена на наших бастионах», — писал он родственнице Татьяне Ёргольской.
С падением Севастополя очевидным стало скорое окончание войны. В феврале 1856 года начался Парижский конгресс, где враждующие стороны подписали мирный договор. Толстой к этому времени уже вернулся в Петербург, где ему присвоили чин поручика, а за проявленную храбрость наградили орденом Святой Анны 4-й степени. Но, главное, его «Севастопольскими рассказами» зачитывались и царь Александр Второй, и писатель Иван Тургенев, и русские офицеры, и французы.
Обратный путь Толстого лежал через Тавриду, но воспоминаний о ней он не оставил. Казалось, оборвались нити, связывавшие писателя с этим краем. Но херсонский журналист Василий Климов в книге «К истории Таврии. Город Солнца Софии Фальц-Фейн» утверждает, что Лев Николаевич гостил в Преображенке, в усадьбе «овечьих королей Юга России».
В качестве подтверждения Климов приводит воспоминания Фёклы Хохлачёвой, бывшей горничной Фальц-Фейнов. Их записала ее дочь Евдокия Хмара: «Граф Лев Толстой — это был не граф, а простой мужик. Он ездил верхом на лошади несколько раз на прогулку. Навыпуск рубаха, в сапогах. Заказывал всегда борщ с пшенной кашей, всегда давал мне хорошие чаевые. Я краснела от этого здорово!».
Возможно, это события марта 1885 года, когда Толстой сопровождал своего друга — князя Леонида Урусова — на лечение в Крым. Тогда он провел на полуострове около десяти дней. Быть может, Толстого с Фальц-Фейнами свел его давний знакомый, художник Иван Айвазовский, друживший с этим семейством и как раз бывший в Крыму. Но в дневниках графа (а он вел их дотошно) нет воспоминаний о херсонских помещиках. Даже фамилия их не встречается. Толстой не писал ни о поездках к Днепру, ни о богачах-промышленниках, ни о борще в Преображенке.
Но с одним из Фальц-Фейнов он все же встречался. Записи об этом есть в дневнике его жены Софьи Андреевны Толстой. По ее сведениям, 7 января 1901 года граф получил письмо от Николая Фальц-Фейна «из семьи богатых помещиков Таврической губернии». Его супруга умерла во время родов, и вдовец, которому не исполнилось и тридцати лет, искал у графа поддержки.
Беседа состоялась. Правда, не на берегу Днепра, а в Ясной Поляне. Николай Эдуардович — сын Софии Борисовны Фальц-Фейн — прибыл в имение знаменитого уже писателя 3 августа 1901 года. «Приехал чужой посетитель, Фальц-Фейн, потерявший молодую жену и оставшийся с тремя детьми, в отчаянии, больной от горя. Л. Н. пошел с ним походить и поговорить», — записала Софья Толстая.
Неизвестно, о чем они беседовали, прогуливаясь по яснополянским аллеям. Как утешал вдовца прославленный литератор, ставший к тому времени для многих учителем жизни? Что говорил, хмуря кустистые брови? Какими вопросами задавался молодой Фальц-Фейн? Был ли среди них этот: «Что я такое?».
Илья Баринов



